Да, я, бля, крут. И затеял тираду. А если кто-то не согласен, то я... – и так далее, через слово матом. Очень грубо вышло. Она даже хотела оскорбиться, потребовать остановить машину, выйти и поймать такси, но тут дождь превратился в ливень, какие бывают только в Москве и только в августе, предосенний, с грубыми, опять же, порывами ветра, зонтика она не взяла и почла за благо заткнуться в тряпочку. И больше никогда на эту тему не шутила.

А себе сказала: вот, опять меня обидели, любимый человек сделал больно, нахамил, но ладно, ничего; зато я умная и красивая.

Не выносила грубой брани, с раннего детства. Вообще никакой грубости. Ей нравилось, когда всё спокойно. Без резких движений, как сказала бы мама. Уютно, приятно. Мило. Она даже имя себе такое придумала. Мила. Мама с папой назвали ее Людмилой, Люда тоже было ничего, очень человечно, люди – Люда, и это влажное «лю» в начале, приятный звук, словно чупа-чупс гоняешь меж нёбом и языком. В пятом классе она так подписывала записочки подружкам: Лю.

Лю? Да.

Но «Мила» всё равно звучало лучше, а главное – более подходило к самоощущению. И к фамилии тоже: «Мила Богданова» – шесть слогов, четное число, делится и на два, и на три, а «Людмила Богданова» – семь, никак не делится. А лучше, чтобы делилось, так гармоничнее.

Нумерология ее не увлекала, но цифры надо уважать. Особенно если десять лет работаешь только с цифрами.

И, кстати, красивой ее трудно было назвать с точки зрения классических канонов, всех этих пропорций между лбом и подбородком. Но всё равно, она знала, что красива. Особенно когда мало надето. Скажем так: чем меньше надето, тем красивее.

А Борис был объективно не слишком красивый молодой человек. Но и не урод, разумеется. Высокий лоб, волосы темные до плеч, а плечи – мечта. Пятьдесят четвертый размер. Спортсмен, много лет таскал штангу в зале, пять раз в неделю. На руках ходил.